Где-то в глубине его изуродованной души тлеет одна и та же мысль — убить надзирателя. Она не гаснет, не умирает, лишь медленно коптит изнутри.
— Ах, если бы только одна... — шепчет Травогрыз, раскачиваясь взад-вперёд, будто пытается вытряхнуть из головы лишние голоса. Он бы ещё долго гнил в этих мыслях, если бы в камеру не влетела сумка — резко, почти зло, будто брошенная не рукой, а намерением. Та самая женщина в волчьей маске. Это она! Та, чьё горло он уже мысленно вскрыл десятки раз. Сумка прокатилась по полу. Клеварий сразу узнал её. Свою. Старую. Родную. Внутри — кусок коры, пиявка в мутной пробирке, горсть ногтей, аккуратно завернутых в ткань, пропитанную чем-то тёплым. Живым. Для кого-то это хлам, дрянь, мусор. Только травник мог любить такое. Он рванулся к сумке — быстро, жадно.
— Ну здравствуй... — шепчет Клеварий, склоняя голову.
— Соскучилась? Сумка, конечно, не отвечает. Но это не страшно.
— Вы меня ждали? — он осторожно касается мешка пальцами.
— Я вернулся, — успокаивает он сумку. Стекло внутри тихо звякает.
— Знаю, знаю... — понимающе отвечает Клеварий.
— Тише. Сейчас не время, — с этими словами он закидывает сумку на плечо. Взгляд скользит по арестантам, по конвоирам — но задерживается ненадолго.
— Не смотрите так, — бормочет он в сторону. — Вы всё равно не поймете.
Вдруг его осенило: арестанты, конвоиры... всё стало ясным. Слишком ясным. Он провёл предплечьем по щеке, размазывая засохшую рвоту. Запах ударил в нос — и это почему-то успокоило. Улыбка появилась сама. Не злая. Хуже. Такая, от которой люди отводят глаза, а по телу пробегает холодок. Пальцы сцепились. Хруст — сухой, ломкий, как будто внутри что-то ломалось. И в этот момент — сигнал. Крик Бернарда. Клеварий вслед за остальными совался с места. Коридоры стали перетекать один в другой. Двери мелькали, как зубы в пасти чего-то огромного. Травогрыз бежал, задыхаясь, спотыкаясь, почти падая. Он был слабее. Медленнее. В нём не было и доли силы Нейтана. Он хватал воздух ртом, как зверь, выброшенный на сушу. В голове звенело. Баночки в сумке звякали — почти ритмично. Где же выход из этого лабиринта?! Тюрьма Кхар'Драз жила, дышала, путала, не хотела отпускать. Но вдруг — выход. Арестанты подбежали к спасательной капсуле, подготовленной, похоже, специально для них. Клеварий остановился, согнувшись пополам. Одышка мучала его. Слюна — густая, зеленоватая — потянулась нитями с губ. Он даже не успел понять, как его схватили сильные руки Бернарда, а затем вдавили в кресло. Ремни впились в тело. Он замычал, задёргался, захрипел — бесполезно. Потом — тишина. Внутри. Глаза открылись шире. Он с большим любопытством смотрел на панели, кнопки. Они мигали, подмигивали, словно звали его. Корабль дёрнулся. Взлёт. Душа ушла вниз, в пятки, и осталась там, дрожа. Он тихо и протяжно застонал. Тошнота пришла несколько позже. Он давился пустотой — желудок был пуст, но тело всё равно пыталось изрыгнуть хоть что-то. Голова закружилась. Мир перевернулся. Клеварий перестал понимать где верх, а где низ. В голову ворвалась мысль. Он — жук. Да. Маленький. Зажатый между ладонями. Его трясут и весело смеются. Он и сам так делал, когда был ребенком. И сейчас бы сделал снова, но не с жуком. С глазом. Живым. Тёплым. Темнота подкралась мягко. Сознание поплыло. И вдруг — резкий и грубый удар. Травогрыз вжался в кресло, зажмурился что было сил. Когда открыл глаза — мир распался. Всё кружилось, как в бреду. Или это он кружился внутри себя. Вновь накатила тошнота, за которой последовал рвотный позыв. Но вместо желчи — песок. Скрип на зубах. Один ремень лопнул. Второй не удержал. Мужчина рухнул. Пол встретил совсем не ласково. Он заскулил, захрипел, свернулся эмбрионом, потом кое-как стал подниматься, цепляясь за свисающий с потолка провод. Он выпрямился. Медленно. С трудом. Лицо перекосило. Висок разбит. Кровь течёт тёплой струйкой по щеке. На руках и ногах виднеются синяки. Но он улыбается. Снова.
— Мог бы и помягче ... калькулятор глазастый ... — бормочет Клкварий, сплёвывая оставшийся во рту песок.
— Спасибо, что не убил... Смешок. Тихий. Ломкий. Он ещё не знает, где оказался. Но что-то внутри уже радуется — непонятно чему.
— Ах, если бы только одна... — шепчет Травогрыз, раскачиваясь взад-вперёд, будто пытается вытряхнуть из головы лишние голоса. Он бы ещё долго гнил в этих мыслях, если бы в камеру не влетела сумка — резко, почти зло, будто брошенная не рукой, а намерением. Та самая женщина в волчьей маске. Это она! Та, чьё горло он уже мысленно вскрыл десятки раз. Сумка прокатилась по полу. Клеварий сразу узнал её. Свою. Старую. Родную. Внутри — кусок коры, пиявка в мутной пробирке, горсть ногтей, аккуратно завернутых в ткань, пропитанную чем-то тёплым. Живым. Для кого-то это хлам, дрянь, мусор. Только травник мог любить такое. Он рванулся к сумке — быстро, жадно.
— Ну здравствуй... — шепчет Клеварий, склоняя голову.
— Соскучилась? Сумка, конечно, не отвечает. Но это не страшно.
— Вы меня ждали? — он осторожно касается мешка пальцами.
— Я вернулся, — успокаивает он сумку. Стекло внутри тихо звякает.
— Знаю, знаю... — понимающе отвечает Клеварий.
— Тише. Сейчас не время, — с этими словами он закидывает сумку на плечо. Взгляд скользит по арестантам, по конвоирам — но задерживается ненадолго.
— Не смотрите так, — бормочет он в сторону. — Вы всё равно не поймете.
Вдруг его осенило: арестанты, конвоиры... всё стало ясным. Слишком ясным. Он провёл предплечьем по щеке, размазывая засохшую рвоту. Запах ударил в нос — и это почему-то успокоило. Улыбка появилась сама. Не злая. Хуже. Такая, от которой люди отводят глаза, а по телу пробегает холодок. Пальцы сцепились. Хруст — сухой, ломкий, как будто внутри что-то ломалось. И в этот момент — сигнал. Крик Бернарда. Клеварий вслед за остальными совался с места. Коридоры стали перетекать один в другой. Двери мелькали, как зубы в пасти чего-то огромного. Травогрыз бежал, задыхаясь, спотыкаясь, почти падая. Он был слабее. Медленнее. В нём не было и доли силы Нейтана. Он хватал воздух ртом, как зверь, выброшенный на сушу. В голове звенело. Баночки в сумке звякали — почти ритмично. Где же выход из этого лабиринта?! Тюрьма Кхар'Драз жила, дышала, путала, не хотела отпускать. Но вдруг — выход. Арестанты подбежали к спасательной капсуле, подготовленной, похоже, специально для них. Клеварий остановился, согнувшись пополам. Одышка мучала его. Слюна — густая, зеленоватая — потянулась нитями с губ. Он даже не успел понять, как его схватили сильные руки Бернарда, а затем вдавили в кресло. Ремни впились в тело. Он замычал, задёргался, захрипел — бесполезно. Потом — тишина. Внутри. Глаза открылись шире. Он с большим любопытством смотрел на панели, кнопки. Они мигали, подмигивали, словно звали его. Корабль дёрнулся. Взлёт. Душа ушла вниз, в пятки, и осталась там, дрожа. Он тихо и протяжно застонал. Тошнота пришла несколько позже. Он давился пустотой — желудок был пуст, но тело всё равно пыталось изрыгнуть хоть что-то. Голова закружилась. Мир перевернулся. Клеварий перестал понимать где верх, а где низ. В голову ворвалась мысль. Он — жук. Да. Маленький. Зажатый между ладонями. Его трясут и весело смеются. Он и сам так делал, когда был ребенком. И сейчас бы сделал снова, но не с жуком. С глазом. Живым. Тёплым. Темнота подкралась мягко. Сознание поплыло. И вдруг — резкий и грубый удар. Травогрыз вжался в кресло, зажмурился что было сил. Когда открыл глаза — мир распался. Всё кружилось, как в бреду. Или это он кружился внутри себя. Вновь накатила тошнота, за которой последовал рвотный позыв. Но вместо желчи — песок. Скрип на зубах. Один ремень лопнул. Второй не удержал. Мужчина рухнул. Пол встретил совсем не ласково. Он заскулил, захрипел, свернулся эмбрионом, потом кое-как стал подниматься, цепляясь за свисающий с потолка провод. Он выпрямился. Медленно. С трудом. Лицо перекосило. Висок разбит. Кровь течёт тёплой струйкой по щеке. На руках и ногах виднеются синяки. Но он улыбается. Снова.
— Мог бы и помягче ... калькулятор глазастый ... — бормочет Клкварий, сплёвывая оставшийся во рту песок.
— Спасибо, что не убил... Смешок. Тихий. Ломкий. Он ещё не знает, где оказался. Но что-то внутри уже радуется — непонятно чему.
